Один день из жизни колониста

Мне снилось, что я танцую брейк. Раскручиваюсь на голове, прижимаю руки к туловищу и выпрямляю ноги, отчего вращение ускоряется. Совершаю пять оборотов, приземляюсь на руки. На меня обращены десятки восхищенных взглядов — я наслаждаюсь ими, но больше всего радуюсь земному притяжению.

Звонок будильника вернул меня в невесомость. На самом деле, на Плутоне есть гравитация, но до того слабая, что не замечаешь. Только предмет в воздухе уже не подвесишь: медленно падает, словно пушинка — одно расстройство, а не гравитация. Я нехотя вылез из спального мешка. Поплелся в ванную, безразлично выдавил пасту на щетку.

Окончательно проснулся только на кухне. Теплый, ароматный гамбургер напомнил о той яркой, полной впечатлений жизни, которая была на Земле. Но ничего, скоро наша колония ни в чем не будет уступать земным городам — даже в гравитации. Мы уже натянули метровой толщины канаты между Плутоном и его спутником Хароном. Осталось сблизить небесные тела, чтобы они ускорили вращение — подобно брейкеру, что выпрямляет ноги. Слабую гравитацию малых планет скомпенсирует центробежная сила. Грандиозные космические проекты — черта нашего времени.

Я пошел на работу — довольно скучную, надо сказать. Сварка, клёпка, верчение гаек. Верчение гаек, клёпка, сварка. То ли дело у радиста Овчинникова! Постоянно передает, принимает, регистрирует, иногда чинит электронику и электротехнику. Обычно я заставал его на радиостанции, и всякий раз он веселил меня своими шутками, оригинальными и незлобными.

Сегодня он встретил меня на пороге. Взгляд потухший, рука беспомощно сжимает отвертку.

— Что случилось?

— Генератор сгорел, потянул за собой радио. Нужно чинить паровой контур, а материалы — на Хароне, там же и радиодетали. Попросить — нет больше связи. Хотел поехать сам — на дрезине аккумулятор разряжен. Зарядить нельзя, потому что нет генератора. Ждать, когда к нам придут…

— Можем замерзнуть, — сказал я. После минуты размышлений спросил: — А на складе нет заряженных батарей?

— Есть полусевшие.

Заряжать батареи — обязанность Овчинникова. О которой он забыл, за что мы рискуем поплатиться жизнью. Раздолбай хренов! Умеешь только шутки шутить — оставался бы на Земле. С трудом сохраняя спокойствие (гнев сейчас бесполезен), я предложил:

— Давай подцепим несколько батарей, параллельно.

Следующие десять минут мы закрепляли дополнительные аккумуляторы на корпусе дрезины, тянули к ним провода. Я устроился в кабине, в багажник на всякий случай положил инструменты.

— Я отвечаю за оборудование, — возразил радист, — мне и ехать.

— Зато ты на двадцать кило тяжелее. — С этими словами я включил двигатель.

Размеренно покачиваясь, дрезина двинулась по тросу, что тянулся вдоль одного из канатов. Где-то далеко светило Солнце — более тусклое, чем лампочка в поезде дальнего следования. Приближался Харон: похожий вначале на серый шарик неаппетитного мороженого, он медленно рос, пока не затмил полнеба. Оставался последний километр пути, когда я разглядел возле каната кислотно-оранжевое пятнышко — жилетку рабочего. Я повернул ручку реостата, и дрезина замедлила ход.
Когда рабочий был в пятидесяти метрах, он смог обратиться через рацию, встроенную в скафандр.

— Что случилось?! — это был голос Паши, моего старого друга.

— Сгорел генератор, потянул за собой радиостанцию. Мне нужно на Харон.

— А я чиню трос — он тут изрядно обтерся. Раньше, чем через три часа, не закончу.

— А без починки?

— Сорвешься. Ты это, проезжай еще метров сто, а дальше — своим ходом.

Мне оставалось только последовать совету и выйти из кабины. Переложив инструменты в рюкзак, прицепив к тросу страховочный карабин, я стал руками перебирать торчащие из каната рукоятки-ступеньки — вроде тех, что бывают в канализационных люках.

Где-то через час я был на месте. Ступил на ледяную поверхность Харона, насколько вообще можно ступать при здешней гравитации. Оставалось только попасть внутрь базы.

Я подошел к ближайшему шлюзу, нажал звонок. Никто не открыл — вероятно, чинили что-то внутри.

Пробовал связаться через переговорное устройство — не ответили. Не удивительно, ведь на базе не принято находиться в скафандре.

Возле двери находился датчик возгорания. Достав сварочный аппарат, я направил на датчик желтое ацетиленовое пламя. Глаза ослепила красная вспышка сигнализации; на крыльцо вышли пятеро колонистов — ответственные за безопасность.

— Коля!!! Твою мать, что ты делаешь?! — внутри шлема раздался голос начальника.

— Сгорел генератор, сгорела радиостанция. Нужны материалы для починки. Я с трудом добрался сюда: на Плутоне — ни одного заряженного аккумулятора! А тут еще вы не открываете.

— А почему они разряжены? — спросил начальник и сам ответил: — Говорю же: «Следи за Овчинниковым!» Ладно, сам виноват. Говорят: заставь дурака Богу молиться… А тот, кто заставляет дурака, не дурак? Овчинникова прислали как беззаботного весельчака — надо было досуг отдать, а электриком назначать другого. Кто-нибудь, перевезите радиостанцию на Харон, поближе к театру, завтра же!

После обеда я снова клепал, снова закручивал гайки. Перед сном достал календарь — старомодный кусок плотной бумаги — и зачеркнул еще один день.

Мне снилось, как я хожу по Харону, и тело не норовит взлететь мыльным пузырем. Снилось, что я катаюсь на роликах и играю в футбол — совсем как на Земле.